Картина Андреа Мантеньи (1431-1506) «Принесение Иисуса во храм» хранилась в Государственном музее Берлина, где Достоевский также имел возможность бывать неоднократно.

На картине Мантеньи мы видим – среди статичных фигур и лиц, среди помогающих Младенцу сохранить равновесие статичных рук – практически единственное напряжённое движение – это движение разрывающихся пелен:

пелен, разрываемых изнутри кокона напряжением тела Младенца, — пелен, изображённых художником как не просто узкие погребальные пелены – но пелены, разделенные на камни, кирпичи, представляющие собой стену «я», окружающую каждого человека и отделяющую его от других людей и от Бога. Это разрушение разделительной стены, посильное лишь Богу, — стены, ради разрушения которой и приходил Христос, воспроизведет – как встречное движение почти отчаявшегося человека – Достоевский в «Записках из подполья», прямо описав каменную стену «законов природы», в которую не прекратит биться хоть головой подпольный парадоксалист, хотя и уверен, что не прошибет и не разрушит ее. Картина Мантеньи наглядно показывает нам, как это странное устремленное, отчаянное усилие подпольного парадоксалиста не согласиться хотя бы и с законами природы, если они ему «почему-либо не нравятся» (которое некоторые исследователи даже воспринимали и истолковывали как бунт против Божьего мира и его устроения) связывает его со Христом. Картина Мантеньи наглядно демонстрирует замысел Достоевского: бунт его героя «против каменной стены» — это бунт не против законов Божьего мира – но против собственной падшей природы, против законов мира, отторгнутого от Бога человеком в момент грехопадения – человеком, который и выстроил эту каменную стену разделения вокруг себя и вокруг отданной ему в наследство, как блудному сыну, Земли.

Подпольный говорит: «Невозможность — значит каменная стена? Какая каменная стена? Ну, разумеется, законы природы, выводы естественных наук, математика. Уж как докажут тебе, например, что от обезьяны произошел, так уж и нечего морщиться, принимай как есть. Уж как докажут тебе, что, в сущности, одна капелька твоего собственного жиру тебе должна быть дороже ста тысяч тебе подобных и что в этом результате разрешатся под конец все так называемые добродетели и обязанности и прочие бредни и предрассудки, так уж так и принимай, нечего делать-то, потому дважды два — математика. Попробуйте возразить.

«Помилуйте, — закричат вам, — восставать нельзя: это дважды два четыре! Природа вас не спрашивается; ей дела нет до ваших желаний и до того, нравятся ль вам ее законы или не нравятся. Вы обязаны принимать ее так, как она есть, а следственно, и все ее результаты. Стена, значит, и есть стена… и т. д., и т. д.». Господи Боже, да какое мне дело до законов природы и арифметики, когда мне почему-нибудь эти законы и дважды два четыре не нравятся? Разумеется, я не пробью такой стены лбом, если и в самом деле сил не будет пробить, но я и не примирюсь с ней потому только, что у меня каменная стена и у меня сил не хватило. Как будто такая каменная стена и вправду есть успокоение и вправду заключает в себе хоть какое-нибудь слово на мир, единственно только потому, что она дважды два четыре. О нелепость нелепостей! То ли дело все понимать, все сознавать, все невозможности и каменные стены; не примиряться ни с одной из этих невозможностей и каменных стен, если вам мерзит примиряться; дойти путем самых неизбежных логических комбинаций до самых отвратительных заключений на вечную тему о том, что даже и в каменной-то стене как будто чем-то сам виноват, хотя опять-таки до ясности очевидно, что вовсе не виноват…»

Вот так Достоевский научился у религиозной европейской живописи доносить до читателя в живой сцене, на первом уровне воспринимаемой как почти бытовая, глубочайшие откровения о мире, человеке и Боге.

Т. Касаткина «Мы будем — лица…»