Когда, почему и зачем именно у Достоевского и именно в романе «Преступление и наказание» тварь дрожит?

 Дрожь наступает именно в тот момент, когда человек как раз максимально удаляется от присущего его здешней натуре, когда натура совершает несвойственное ей, запредельное для нее усилие,

сверхусилие, или когда в нее входит нечто, прорывающее или размыкающее ее отдельность, изолированность, как это происходит в молитве, внезапном прозрении или соединении другими способами разных пространств и времен. Заметим, что в начале и конце Соня дрожит от разного: первый раз она действительно и по-настоящему соединяется с евангельской историей, второй раз — она ожидает, что Раскольников сейчас присоединится к ней, она как бы пробивает своей дрожью его стену неверия.

И перед дрожащей Соней раскрывает свои границы мгновение настоящего, она начинает видеть в лихорадочном сне все пространство времени.

Сонина дрожь, пробивающая стену другого, (дрожь как раскрытие другому – Винченцо Риццо), направленная на принятие и общение внутренних пространств личностей, постепенно захватывает Раскольникова; она рушит отдельность, соединяет разные духовные пространства.

Достоевский последовательно отмечает во время первого прихода Раскольникова к Соне, что эта Сонина дрожь ощутимо создает для героя пространство чуда: «С новым, странным, почти болезненным, чувством всматривался он в это бледное, худое и неправильное угловатое личико, в эти кроткие голубые глаза, могущие сверкать таким огнем, таким суровым энергическим чувством, в это маленькое тело, еще дрожавшее от негодования и гнева, и всё это казалось ему более и более странным, почти невозможным». «Всё у Сони становилось для него как-то страннее и чудеснее, с каждою минутой».

 Заметим в связи с этим, что единственным атрибутом священника (то есть того, кто и должен как проводник передавать прихожанам евангельскую весть, создавать для них причастность пространству евангельской истории) из первого сна Раскольникова, где вообще обнаруживаются, как бы предваряя дальнейшее, ключевые значения ряда концептов романа, является дрожащая голова: «Он любил эту церковь и старинные в ней образа, большею частию без окладов, и старого священника с дрожащею головой». Отсюда понятно, что и проповедать можно только «дрожащей твари» — дрожащей не потому, что она испугана (хотя испуг вполне может входить в комплекс ощущений, когда человека вводят в полностью новое для него духовное пространство (и, может быть, это наиболее точное описание того, что есть «страх Божий»)), а потому, что она при первой вести находится в первоначальном процессе «подключения».

Что касается библейского текста, то в церковнославянской (Елизаветинской) Библии там, где русский перевод книги Бытия (4:12) говорит: «ты будешь изгнанником и скитальцем на земле», — сказано: «стеня и трясыйся будеши на земли», и именно на такой перевод давались толкования святых отцов греческих. Свт. Иоанн Златоуст говорит: «Да и на этом наказание еще не остановится, но и “стеня и трясыйся будеши на земли”. Вот и еще величайшее наказание — беспрестанно стенать и трястись.

Вся тварь должна дрожать не просто непонятно почему (и не от страха), пока идет борьба — а должна дрожать, сохраняя равновесие (Shall tremble in the balance), по сути — удерживая мир от распада в результате схватки противоборствующих сил, проявленных и в двух человеческих природах: одной — уединяющейся, и другой — стремящейся к сообщению со всем. То есть именно на дрожи твари держится тот мир, который мы знаем.

«Я все хочу оспорить! и держать подвешенными,

Дрожащими на чашах роковых весов,

 земли, солнца, вселенные, богов!».

Байрон

Т. А. Касаткина