Небольшой цикл записей об особом мировоззрении писателя

«Достоевский, разгадывая тайну человека, находит отгадку в том, что современный человек радикально заблуждается в определении собственной мерности, размера, состава и конфигурации.

Человек исходит из ложного видения себя как ограниченного своим собственным телом и ограниченного от всех остальных людей, из видения других как своих соперников и претендентов на тот же ресурс, а не как открывающих для него новые пространства и возможности, без них и вне их просто не существующие. Вследствие этого он радикально ошибается как в определении своих истинных выгод, так и опасностей на своем пути. Вплоть до того, что самое опасное для себя он склонен считать наиболее выгодным, а самое выгодное — наиболее ущемляющим его жизненные интересы.

«Родители» не любили Достоевского за то же, за что его навсегда приняли в свое сердце «дети»: за его способность выводить любую жизненную ситуацию за рамки существования – в бытие; за нарушение и разрушение границ той реальности, в пределах которой (в пределах уверенности в которой: уверенности в ее всеобщности, стабильности и несокрушимости) так хотелось уютно и благообразно остаться «родителям».

Достоевский повернул зрение эпохи. Современники его (особенно -ровесники) зачастую воспринимали его видение мира как своего рода «извращение». Потомки на рубеже веков уже рождались с иным («достоевским») зрением и прежнее зрение воспринималось ими как узкое и поверхностное, плоскостное, прежний взгляд на мир стал, прежде всего, непроходимо скучен. Достоевский научил их (многих) видеть сквозь пленку внешних событий – существо бытия.

Ф. М. Достоевский вновь возвращает в пределы человеческого восприятия, человеческой повседневности эсхатон. Первое значение слова «эсхатон» — не «последний» — а «крайний» (и нет, это не синонимы). Дело в том, что «крайний» в нем имеет оттенок не «обнимающий края», а «самый отдаленный» — в том числе и от края, а также «самый величайший» — то есть, «в максимальной степени выраженный», «достигший предела своего выражения». Таким образом, неожиданно оказывается, что это «крайнее – есть «крайнее от поверхности, то есть самое внутреннее мясо», и оно находится глубоко внутри. Но при этом именно оно оформляет внешний облик, образ любой вещи.

Итак, то, что мы мыслим как некий предел бытия и о чем говорим как о том, к чему движутся люди, чего они пугаются как надвигающегося, на самом деле не есть что-то, что еще не присутствует в бытии. Эсхатон – это то, что в бытие введено в момент пришествия Христова, то, что в нем всегда присутствует, но что периодически нуждается в напоминании о Себе – и в этом смысле – в новом приведении (в новом допуске) Себя в бытие. Именно поэтому Достоевский был так неприемлем для родителей писателей и поэтов «рубежа веков» (и оказался неприемлемым для многих наших современников) – они живут в тот момент в позитивистской, очень удобной, вполне устраивающей их «насущной видимо-текущей» действительности. И любая попытка выведения за эти пределы, в область «концов и начал», вызывает отторжение, головокружение и тошноту, понятные и естественные для человека, внезапно оказавшегося перед пропастью на том месте, где ожидал найти твердую землю.

Эсхатон – формообразующее, крайнее и одновременно самое глубинное христианской культуры – это Христос, и именно его возвращает Достоевский в структуру восприятия мира, вновь придавая реальности всю мыслимую глубину, возвращая ей смысл соединением ее с «концами и началами» (то есть со Христом) — «все еще фантастическими» для людей его поколения».

Т. Касаткина «Мы будем – лица»