Жизнь прожить — не поле перейти.

«Родилась я 18 мая 1926г. (но это по паспорту)», — рассказывала бабушка моей маме. «Настоящий свой день рождения отмечала я всегда 17 декабря. Городом моего рождения был Чернигов – он находится на севере Украины. Маму мою звали Александра Андреевна Сичкарёва. Она родилась в Алтайском крае, именно оттуда ее семья переехала в Чернигов. Мать была украдена отцом моим в жены, потому что родители не хотели отдавать ее. Завернул отец ее в шубу, так и увез на санях…

Звали моего отца Дмитрий Васильевич Самойленко. О его родных я ничего не знаю.

В Чернигове помню, где жили, там половики самодельные лежали, в доме яркий свет, кровать; а на кровати тоже что-то самотканое. Из Чернигова мы переселились в Сретенский район Забайкальского края в поселок Усть-Курлыч и жили в маленькой избушке. Помню, как держалась за мамину юбку, крепко сжав ее маленькими пальчиками. Нас тогда было уже двое: Коля – мой брат и я. Был и третий ребенок, но он умер во младенчестве.

Отец мой работал директором животноводческого цеха – «заведовал» овцами и баранами. Обычный был человек, без особых, что называется, примет. Хотя помню, что бельмо у него было на глазу – на пожаре выжгло: горела свиноферма – там паровоз «выбросил» угли, загорелась трава и дошла до фермы. Животных спасли, но ферма сгорела вовсе. И осталось это происшествие навсегда памятным, как бабочка в янтаре, бельмом у отца.

Потом родилась Валя и Галя. Мне было в ту пору 5 или 6 лет – в школе я еще не училась.

Мама была домохозяйкой. Помню, как она выносила ухват с едой на улицу, когда была гроза. А мы с Колей – братом сидели за длинным деревянным столом, который все время скоблился ножом.

Дом в Усть-Курлыче был маленький. Одна комната и кухня. Однажды, когда мамы не было дома, я сильно раскачала Валю и вывалила из зыбки. Помню, как к нам залезли воры и украли красную рыбу, которая вялилась на солнышке на проволоке, на которой сушилось белье. Проволока загремела, воры все побросали и убежали.

Мама была очень добрая. Она стригла себе бакенбарды; волосы у нее были очень длинные и она зачесывала их назад. Она была у нас модница: носила черный кашемировый костюм, ботинки со шнурками на высоком каблуке (они потом мне достались, я в них в Одессе ходила). Мама с отцом жили очень дружно, ссор я не помню.

Как-то раз, отец купил патефон «Виктрола» и пластинку. Помню серию Фигаро. Спали мы тогда на полу. Мы эту пластинку крутили день и ночь, подтачивали иголку и снова крутили.

 Помню, когда умерла мама, то лежала у окна на столе – это было в апреле. Дул свежий ветерок и жёлтая занавеска качалась от его дуновения. А случилось эта беда вот почему. За хлебом нужно было ходить очень далеко в деревню. Дорога шла через гору, соседствуя с обрывом в реку, и когда начал таять снег и поскользнуться можно было запросто, мама, спускаясь с горы, снимала обувь и шла босиком по этой тропинке, чтоб не упасть. От этого она заболела крупозным воспалением легких. Отец, как и в самом начале их совместной истории, завернул ее в шубу и увез в санях через Шилку к врачу. Вскоре он привез маму обратно, а с нею и какие-то лекарства. Помню, в тот день мы играли: залазили на стол и катались с него. Мама лежала в постели, на высоких подушках. Она закричала на нас, закашлялась и немного погодя отвернулась к стене и умерла. Это случилось в 1935 году. Прибежали соседи… Когда обмывали маму, ее длинные волосы были рассыпаны по полу. Приехала т. Лида со своим мужем д. Еней. В день похорон отец был одет во все черное и плакал, лежа на могилке.

Потом мне все время снился сон, что мама бежит за мной в цветном платье с кладбища, а я убегаю от нее.

После этого, в воспоминаниях я вижу отца – большого, сильного. Он ставил мои маленькие ножки на свои в валенках, я его обнимала и так мы с ним ходили по комнате, а он все пел песню «Дамы, дамы» (т. Валя помнила, как отец пел эту песню).

Долго горевал отец… Когда он уезжал на работу, тихонько закрывал нас на крючок, чтоб не будить, к которому привязывал веревочку и протягивал ее наружу, чтоб открыть потом самому.

Некоторое время спустя отец привел в дом какую-то женщину, она была очень высокой. Я сказала ему тогда: «Приведешь ее в дом еще раз – я ей глаза выцарапаю». Так мы остались без хозяйки, хозяйкой в доме стала я.

В 1939 году с мая по сентябрь – забытая русско-японская война. Тогда был военный конфликт на маньчжурско-монгольской границе. Я сплю, стук в дверь, почтальон принес письмо и отца забрали на фронт. Из поселка забрали 11 человек, ни один не вернулся назад.

Я сама поехала в военкомат, в Сретенске нашла начальника и спросила его, почему забирают отца, ведь мы — без матери и он у нас один родитель. А он ответил мне: «Ничего страшного, если убьют, у нас детдома есть, а если хотите отца увидеть, то через два дня пойдет эшелон с бойцами»… Мы собрали табак и что-то еще съестное. Эшелон шел тихо. В вагонах лошади, солдаты.

— Маня! — услышала я голос отца и бросила узелок в вагон. Поезд завернул и уехал через реку. Как сейчас вижу его лицо, улыбающееся, машет мне рукой, а на нем красная плюшевая беретка, куртка…

 Так мы остались одни и нас приютили чужие – Кулаковы тетя Клава и дядя Миша.  

На войне отца отправили налаживать связь, и их группа нарвалась на японцев. Отца закололи штыками. Утром их нашли, и отца раненого доставили в госпиталь. Там он диктовал, а солдат писал письмо. Отец говорил и кашлял кровью. В письме отец наказывал продать дом, корову и куриц, а детей отдать в детдом. Это письмо читал нам тогда дома д. Миша. Отец умер в госпитале от ран.

Так началась моя новая взрослая трудная, но счастливая жизнь. Детский дом, война, голод. Но за все я благодарна, это научило меня жить, любить и всегда надеяться на лучшее.

Нас разобрали по родным и соседям. Я жила с т. Нюрой, Валя – с т. Лидой, Галю взяли соседи т. Клава и д. Миша Кулаковы и увезли в Омск. Коля был сложный, как мальчишка безобразничал и т. Сима от него отказалась и его отправили в детский дом. Я не могла его оставить одного, да и не хотела жить у т. Нюры – там я была как падчерица – все стояла в очередях. Я запросилась вслед за Колей в детдом. Остаться дома меня не уговаривали. Обиды на них не было. Я относилась к ним без особого родства — т. Нюра с мамой не общалась, она была безразличная, невнимательная, но себя очень любила, была модница. Их сыну Жоре было тогда 6-7 лет; потом он вырос, обжег ноги, пил и умер молодым. Т. Нюра болела по-женски и тоже потом умерла.

 И вот д. Миша – муж т. Нюры меня повез. Колька был в это время уже в детском доме. Со мной был деревянный круглый чемоданчик. Приехали на станцию Тыгда, потом ехали на машине; в кузове лежала кошма – подстилка для животных, и я заталкивала под нее ноги. Приехали в Зею мы уже ночью, разместились в гостинице… Помню, спала я на диванчике и меня кусали клопы. А днем мы нашли ул. Мухина, д. 70.

Василий Арсентьевич Марьясов – так звали директора нашего детдома. Меня повели в комнату, где было около 20-и человек, дали кровать около окна в уголке. Напротив нас был санитарная комната, где нас мазали мазью от чесотки. Детей было в детдоме много – около 300 человек. В баню ходили по очереди. Когда назад шла из бани, то, помню, что голову телогрейкой закрывала. 

Мне выдали валенки, я достала из чемодана свои варежки. И перед 7 ноября у меня украли эти валенки, и варежки Васька Булыгин вытащил из кармана. За обедом в столовой директор сказал: «У этой девочки украли валенки и варежки, верните, иначе не будет вам к праздникам никаких подарков!». На следующий день мои валенки стояли у кровати, варежки тоже вернули.

С этого эпизода началась моя детдомовская жизнь. Воспитатели меня любили и относились хорошо, доверяли мне, я часто дежурила по кухне. Дети тоже уважали. Правда, помню случай один раз был, когда я на раздаче еды дежурила: один мальчик спрятал тарелку с обедом, которую я ему на стол поставила и сказал, что я его пропустила и не дала обед… Я сказала, что хорошо помню, что выдала ему его порцию и больше он не получит! Ему пришлось замолчать, достать свою тарелку из-под стола, съесть свой обед, а мне пришлось получить от него за эту правду селедкой по лицу за зданием столовой поздно вечером.

Помню, как экономили картошку, хлеб, который ели потом.

Я подросла, повзрослела. Работали мы как старшие: корчевали, пахали за плугом, сеяли гречку, пшено, сажали картофель, огурцы, капусту, огребали и обсыпали золой. Помидоров было очень много, в поле все красно было от них. Огурцы росли прямо на земле. Плети плелись к речке. Огурцы собирали прямо в бочку, которую привозили на телеге.

Собирали грибы и ягоды. Зимой нам давали манную кашу и бруснику с сахаром.

Повар у нас была т. Пана и т. Фрося (ее убило грозой прямо у раздаточного окна: молния попала в чан с водой и расколола напополам и т. Фрося упала).

Потом меня избрали председателем Детского Совета. Директор звал меня Маруся и надеялся на меня. Я стала взрослая, симпатичная, познакомилась с мальчиком Толькой. И чтобы с ним встретиться, я уходила с покоса вечером, переплывала через Зею, и потом обратно… У меня было модное сатиновое черное платье (я его сама сшила) с темно-зелеными отворотами. В нем я встречалась с Толькой, мы ходили с ним в парк.

Приходила в детдом до 12 ночи, нарушая режим, но директор не ругал меня, все понимал и полностью доверял мне. Родители этого Тольки не хотели, чтоб он дружил со мной – ведь я была «детдомовкой».

Мы самостоятельно косили сено. На покосе были сделаны балаганы из сена, и мы там жили за рекой, там еще было озерко – мы ловили в нем карасей и солили их.

После войны осенью 1945 г. мы приехали из детского дома с Софкой в Одессу (ехали в вагоне с углем) и первое, что мы увидели – это сгоревший, дымящийся храм… Во время войны немцы собрали евреев в большой храм и сожгли. Живые люди горели в нем… Его охраняли. По всему городу стоял запах гари. Было неприятно и страшно, доносились звуки стрельбы.

На Пасху мы ходили в храм в Одессе. Верующие несли куличи над головами святить, одного старичка толкнули – он уронил кулич и выругался матом. Шли толпы народа и все с куличами».

Вот что записала 16 марта 2010г. моя мама со слов бабушки.

А еще я помню, что всю свою жизнь, особенно последние годы бабушка вспоминала свою бабушку по маме Екатерину Андреевну, которая, как и моя, тоже прожила 90 лет, и последние 10 лет была также слепой.

Бабушка рассказывала, что баба Катя сидела тихо, молча в уголке, за печкой, Библию держала за пазухой и много молилась. У ней было 12 детей, четверо только выжили: Ксения, Александра – мама бабушки, Лидия, Анна. Особая была женщина – эта Катя.

На расстоянии — сидя на лавочке у дома – чувствовала, что бабушка с автобуса сошла и говорила: «О, Мария идет». А однажды, когда баба Катя ходила в лес за ягодой, ее окружила стая голодных волков. Она не растерялась – смиренно легла в овраг, поджала под себя руки и начала читать молитву. Ну «волки подивились, обоссали ее со всех сторон, да и ушли восвояси».

В общем, чудеса Божии не обошли и мою прабабушку Екатерину Андреевну.

Бабушка часто вспоминала своего первого покойного мужа Петю. Она рассказывала, что они встретились и сразу понравились друг другу. Стали жить вместе, в маленькой комнате – железная кровать, печка и окно. Родился малыш – Сергей – похожий на отца – с такими же красивыми большими глазами. Петя поехал в лес на работу холодной зимой и простыл. У него образовался чирей в паху. Хирург Зайцева вскрыла чирей и обработала пенициллином, но лекарство оказалось просроченным и наутро у Пети вырос гриб прямо в паху и по лимфатической системе пошло заражение крови. Он проснулся очень слабым, плохо себя чувствовал, встал с кровати, у него закружилась голова, он начал падать, зацепил горшок с цветком, рассыпалась земля – и Петя упал замертво!

Бабушка не хотела жить – ей мерещился везде Петя. Она не спала, плохо ела, пока однажды не пришла к ней врач-педиатр. Сережа – сын, лежал забытый после мытья в тазу с остывшей водой на печке, бабушка сидела у окна. Увидев такую страшную картину, доктор приняла радикальные меры: она закричала на бабушку:

-Встаньте немедленно! Вытяните перед собой руки! И начните жить! Идите вперед! Иначе вы лишитесь еще и сына!   

Помогло. Бабушка начала работать, жить. У Сережи, как злое напоминание тоже приключился чирей. Лечить его взялась та же самая Зайцева. Но бабушка стала сопротивляться:

– Одного уже вылечили, — сказала она. И все рассказала врачу.

Доктор была в ужасе от случившегося, она не знала, что лекарство было просроченным, взяла на руки Сергея и сказала:

— Я буду с ним ночевать, я сама выхожу его, лично!

Маленького Сережу Зайцева вылечила.

А жизнь текла дальше. И бабушке встретился мой дед. Тоже с непростой судьбой.

Мой дед Ульзутуев Григорий Васильевич рассказывал маме, как родился в 1925 году 3 февраля в г. Чите, по улице Новобульварная, в красном здании. Мать – Зайцева Татьяна Аниподистьевна – уроженка Забайкальского Края. Отец – Ульзутуев Василий Кириллович – умер в 1944 в августе от прободения язвы. Работал весовщиком на железной дороге. Он был старше матери; среднего роста, худой, верил в Бога, в доме были иконы. У деда была родные сестры Катя, Шура, Люда, и брат Витя.

 Дед рассказывал, что мать работала на железной дороге стрелочницей. Отец матери (то есть мой прадед) Зайцев Аниподист Данилович держал почтовую тройку – возил почту. Умер в 95 лет. Он всю жизнь лечил коров травами, потом от коровы же чем-то и заболел, и помер. Ходил в ичигах круглый год. Характер был у него свирепый, вспоминал дед. У него был свой дом, и он верхом заезжал на лошади и гонял жену и детей. Мог за ночь разобрать печку по кирпичику и к утру снова сложить. Очень мой прадед ругался, если приезжая с работы, не видел, чтоб его встречали на дороге, а если вдруг домочадцы решали его все-таки встретить, то на это он тоже сильно ругался.  Прабабушка моя (то есть мать дедовой матери) была тихая, чуть пригнувшаяся; дед жил у нее круглое лето.

Кроме Татьяны Аниподистьевны (дедовой матери) еще была в семье дочь Клава (у нее сын Володя Акулов и кто-то еще), и сын Паша (его сыновья: Витя Леонтьев, Афанасий и Миша – он был убит на фронте).

Бабушку деда (она занималась изготовлением из бумаги цветов и венков) в 1939 году осудили за измену Родине. Ей дали 9 месяцев; и только после того, как Хорхорина (скорее всего тот самый Хорхорин Григорий Сергеевич был с 1 октября 1937 г. начальник Управления НКВД по Читинской области, начальник Особого отдела НКВД Забайкальского военного округа) разоблачили, ее отпустили.

Дед бросил школу в 6-ом классе и пошел работать в «Олово-Транс» в Дарасуне. Там работали на машинах, отапливаемых дровами, вот он их и обслуживал.

Во время войны в 1942 году его призвали в армию (Карымский военкомат). На комиссии выяснили, что у деда больное левое ухо и на фронт он не попал. Вспоминал, что их оставили в ПВРК (передвижная вагоно-ремонтная колонна) – ремонтировать вагоны с фронта. Он был назначен бригадиром «утильцеха». В их обязанность входило обдирать крышки, двери, оставшиеся части. Это было в Чите 1.

В 1943 году дед жил в общаге и убежал с работы — один бурят соблазнил бежать в Дульдургу, там его поймали и осудили: ст. 193 п.7 – дезертир (дед был военизированный и оставляя работу, наказывался так, как будто покидал армию).

Из Дульдурги деда отправили в Дарасун и сдали в Сельсовет. Отец забрал его под подписку. Но некоторое время спустя, друзья позвали деда гулять, и они залезли к кладовщице и украли печенье и сахар. После этого деда Григория уже передали в военный трибунал, его осудили и отправили на постройку дороги Комсомольск-на-Амуре – Советская Гавань. Строили эту дорогу, клали пути, разгружали вагоны с песком. После войны, в сентябре 1945 года дед был освобожден по амнистии и приехал в Читу искать работу. Прописки не было, только справка об освобождении. А прописаться в то время можно было только в Черемхово – это станция за Иркутском. Деда выявили и  дали 24 уехать из города. Тут он встретился с каким- то демобилизованным и они поехали искать счастья. Добрались до Новосибирска, сели на товаро-пассажирский поезд и поехали в Ташкент – там в октябре стояла ужасная жара. Дед помнил, что в Алама-Ате они купили яблоки… Новоявленный друг деда подворовывал. «Там тоже отлавливали беженцев: собрали нас около 30 человек, посадили в поезд и отправили до Барнаула. Мы опять отправились назад и оказались в Москве». Друга арестовали, а дед поехал домой в Читу. Мать жила около кинотеатра Родина. А деда снова поймали на рынке без прописки и работы, арестовали, дали год. С пересылкой привезли в Могочу. Там 25-летние подняли бунт и их всех собрали и отправили в Находку. «Был большой переворот между суками и ворами». После этого этапом пешим – в бухту на пароход «Минск» и в тюрьму Магадана (Бухта Нагаева), а оттуда на пересылку на левый берег реки Калымы. «Потом за 300 км в тайгу в шахту, где нас было 600 человек».

Через полгода деда освободили и привезли на прииск «Пятилетка» и не отпускали, документы на руки не дали. С нимтогда работал на экскаваторе помощник машиниста Сергей Новиков. Потом дед отсидел еще три месяца в поселке Верхние Ат-Ури за тунеядство. За нарушение дисциплины, дракой с бухгалтерией получил дед еще 1,5 года. Освободился в 1951 году, но на материк его не пустили. Работал и жил дед в Магадане — трудился на экскаваторе «Флорентина» — загружал металл на машины. В 1953 году выехал с Магадана.

Была у деда жена Фая. У нее была дочь, и она записала ее на моего деда. В Читу дед Григорий приехал в 1953 г. и у Веры Шадриной они познакомились с моей бабушкой. «Стали вместе жить, а в декабре 1953 года сделали свадьбу: были соседи, квашенная капуста и картошка», — так он вспоминал. Он еще рассказывал, что Фая за ним приезжала, но он с ней не поехал. Все было решено.

Такими обрывками воспоминаний делились мои дед и бабушка с мамой. Сегодня я пытаюсь сшить из этих кусочков-лоскутков теплое одеяло памяти о моих особых дедах. А это только маленькая часть их страданий, жизненных перипетий, и происшествий. Бабушка — совершенно простой, выдержанный, терпеливый человек – стала такой она очень дорогой ценой. Дед, несмотря на свои скитания в молодости, стал прекрасным специалистом – рационализатором, запатентовавшим свои изобретения, его ценили на работе, уважали коллеги и соседи, он был добрейшим человеком, безудержно находчивым и бескомпромиссно справедливым.

И прав С. Кьеркегор: «Чем сильнее страдание – тем ближе совершенство».

С любовью, ваша Маня.