Каждую осень в моей жизни совершалось незначительное событие, но, как оказалось теперь, масштабы его были столь огромными, что спустя годы, оно все же достигает моей памяти и трогает края платья моей души.

Каждую осень мои дед и бабушка возвращались в нашу квартиру с дачи.

Их возвращение было совершенно бесшумным и незаметным, настолько, что понять, что бабушка с дедом дома можно было лишь абсолютно случайно наткнувшись в коридоре на ведёрко маленьких зеленовато-красных помидор, подернутых морозцем, на лежащие в небольшой коробке кривые желтоватые последние огурчики, на гантели-кабачки, воткнутые под кровать и диван, которым ты всегда проигрывал, оббивая о них пальцы ног…

Возвращение дедов с дачи осенью было настолько обычным делом, что заметить это было очень трудно, почти невозможно. Как часы, год за годом, октябрь за октябрем, они открывали дверь и, тихо гутаря друг с другом, проплывали в свою комнату, и как писал Пастернак в произведении «Доктор Живаго», — оставляли следы, словно водовозные бочки… – в виде кисловато-сладких ранеток, поставленных на пол возле кухни, подсушенных листьев смородины и малины, разложенных на столе в зале, звуком стукающихся банок с вареньем, брошенной на стуле теплой бабушкиной кофты, свертками каких-то семян, обвязанных резиночками.

И твои тылы были вновь прикрыты: ты мог смело забывать ключи от квартиры дома – тебе всегда откроет дверь дед, ты мог не выключать на ночь свет – бабушка степенным взмахом ладони опустит выключатель. Ты отставлял прочь надежду на себя не проспать в школу, потому что знал, что тебя разбудят слова: «Маня, вставай! Идем завтракать!». Ты всегда ждал октября, чтобы с радостью утратить свое одиночество.

И вот однажды осенью никто не вернулся с дачи.

 Не привез этих мелких белёсо-красноватых ранеток, остатки зеленых перцев не стояли в ведре около балкона. Убегая вечером некому было ответить, что ты идешь на свидание, потому что никто не спрашивал: «Маня, куда ты?».

Свет по вечерам не горит теперь во всей квартире, а лишь в одной комнате… Далеко убраны большие кастрюли за ненадобностью. И даже заварной чайник кажется тебе огромным, совершенно не по размеру.

А этой осенью ты понял, что никто снова не вернулся с дачи.

Время загадочная штука: когда оно есть, ты бежишь, и не можешь жить, когда его нет – все только начинается…

Иосиф Бродский когда-то напишет об этом так:

Когда теряет равновесие
твоё сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из под ног,
как палуба,
когда плюёт на человечество
твоё ночное одиночество, —
ты можешь
размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и — кстати — самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.
Но лучше поклоняться данности
с глубокими её могилами,
которые потом,
за давностью,
покажутся такими милыми.

Да.
Лучше поклоняться данности
с короткими её дорогами,
которые потом
до странности
покажутся тебе
широкими,
покажутся большими,
пыльными,
усеянными компромиссами,
покажутся большими крыльями,
покажутся большими птицами.

Да. Лучше поклоняться данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.

М.