Пространство иконы строится по особым правилам. Известно, что по законам перспективы все линии должны удаляясь сближаться, а на горизонте сходиться в одну точку. В случае обратной перспективы имеет место обратное — линии сходятся в точке, которая лежит вне картины.

Прием этот имеет глубоко символический смысл. Стоя перед иконой человек понимает, что линии горизонта нет и пространство бесконечно. Изображение в глубине не становится меньше, предметы как будто открываются взору со всех сторон, а линии сходятся к стоящему перед иконой, то есть к той точке, с которой символически открывается путь в вечность — точка схода не где-то там, вдалеке, а внутри самого зрителя. То есть, фактически, в византийской или древнерусской живописи это не мы смотрим на икону, а икона смотрит на нас, или, как говорят иконописцы, — демонстрирует нам благодать, изливающуюся из мира горнего на нас. Это иллюстрирует неземную сущность бытия, в котором существуют персонажи иконы.

Обратная перспектива не должна восприниматься как неумение изображать пространство. Древние русские иконописцы не приняли линейной перспективы, когда познакомились с ней. Обратная перспектива сохраняла свой духовный смысл, но была и протестом против соблазнов «плотского зрения».

Нередко использование обратной перспективы давало и преимущества: она позволяла разворачивать строения так, что открывались «заслоненные» ими детали и сцены, что расширяло информативность иконного повествования.

Предметы и люди на иконах выглядят, как если бы мы смотрели на них с разных ракурсов одновременно. Например, книга может быть изображена так, что видно сразу четыре её плоскости, и она будет расширяться вдаль. Так же дело обстоит с ликами и фигурами святых. Мы видим их спереди, но одновременно с этим, видим и оба плеча, развернутые на нас.

 Как свидетельствует история живописи, прямая перспектива была известна уже в Древней Греции с V в. н.э., но начиная примерно с X-XI вв. в византийском искусстве утверждаются приемы обратной перспективы. На Руси она утвердилась на рубеже XIV-XV вв. и с тех пор стала одним из условий высокой, т.е. духовной, художественности.

В начале ХХ в. выдающийся русский философ и религиозный мыслитель П. Флоренский писал, что две системы перспективы — обратная и прямая — это “два отношения к жизни — внутреннее и внешнее… два типа культуры”. По словам Флоренского, прием не относится к «умелости» или «неумелости», но в нарушении перспективы есть смысл.

И смысл этот в том числе и в том, что точка схода, которая, собственно,и определяет направление самой перспективы (прямая она или обратная), задает и цель бытия; а, установив цель – меняет (даже визуально) всю реальность нашей жизни.

Таким образом, наша жизнь – границы ее измеримости целиком зависят от того, какой мы признали исходную точку отсчета, куда ее поместили.

Одним из примеров обратной перспективы в области физики можно указать факт, высказанный Аристотелем, а именно: «Теплота есть свойство согреваемого». «Странная очень формула… он ведь не говорит, что есть особая субстанция «теплород», которая свойственна теплым телам; он говорит, что теплота – способность согреваемого» (М. Мамардашвили).

А при таком мышлении радикально меняется мир. И все зависит от выбранной точки зрения, или, говоря научным языком, от выбранной координативной дефиниции. В книге «Пространство и время» Г. Рейхенбаха есть интереснейшая заметка о том, что «геометрическая форма любого тела не есть абсолютно данное в опыте, но зависит от заданной координативной дефиниции. В зависимости от принятого определения одна и та же структура может быть названа плоскостью, сферой или кривой поверхностью. (Например, высота горы определяется только в том случае, если выбран нулевой уровень, от которого следует начинать измерение). Поэтому вопрос относительно геометрии реального пространства не может быть решен до того, как будет дана координативная дефиниция, которая устанавливает конгруэнтность для этого пространства».

В итоге получается, что то, чем я измеряю мир, или как я его измеряю – таким он и становится.

И сейчас, может быть самое время «спросить о том, не как найти себя, как найти свое место в мире, а спросить, как найти мир? Может быть, найти себе место в мире потому и не удается, что мы ищем не только еще неизвестного себя, но и неведомо где! (Бибихин В. Мир)».